belkafoto (belkafoto) wrote,
belkafoto
belkafoto

Category:

все женщины живут с другими

((Текст плотненький, читается с некоторым напряжением. Но, по сравнению с сов. революционерами, это другой уровень. Свободный, европейский. Ощущение, что автор захлебывается от мыслей, воспоминаний и впечатлений.))

"Мне
разъясняли ситуацию: «Понимаешь, это еще сносная жизнь. Несколько
человек в доме носят траур, но мужчины отсутствуют так давно, что все
женщины живут с другими. Безработицы нет, иностранные работники
нарасхват, зарплата выросла... Здесь тьма солдат из всех стран мира, есть и с
деньгами, англичане, канадцы, никогда на каждом углу столько не
флиртовали. Пигаль, Клиши, предместье Монмартр, всюду кишит народ,
ищущий развлечений, после нас хоть потоп! Война — всего лишь афера,
старина, ты увидишь, люди к ней приспособились и не хотят ее окончания.
Конечно, окопники недовольны, отпускники очень сердятся! «Ничего не
поделаешь, и нечего ломать голову», — вот что они говорят."

https://docplayer.ru/34298873-Serzh-v-ot-revolyucii-k-totalitarizmu-vospominaniya-revolyucionera.html

Ви́ктор Льво́вич Киба́льчич, более известный под псевдонимом Викто́р Серж (30 декабря 1890, Брюссель — 17 ноября 1947, Мехико)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 53 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Благодаря заступничеству иностранных социалистов, в частности Ромена Роллана, Сталин в 1936 году разрешил Кибальчичу покинуть СССР.

В 1940 году Серж вместе с сыном Владимиром бежал от немецкой оккупации в Марсель, а затем в Мексику, где продолжал литературную деятельность. Умер в Мехико 17 ноября 1947 года.

Виктор Серж был женат на Блюме Иоселевич (Любови Александровне Русаковой), родившейся в Марселе дочери эмигранта из Таганрога А. И. Иоселевича (партийные псевдонимы Ананьин и Русаков); её сестра Эстер (1909 —1938) была замужем за поэтом Даниилом Хармсом, брат — композитор Поль Марсель (Русаков-Иоселевич, 1908—1973), автор эстрадного шлягера «Дружба» («Когда простым и нежным взором...», 1934) на слова Андрея Шмульяна, входившего в репертуар Вадима Козина и Клавдии Шульженко.
Моя мать, небогатая польская дворянка, отвергла обывательскую
жизнь в Санкт-Петербурге ради учебы в Женеве. Волей случая я родился в
Брюсселе, на перекрестке мировых дорог, так как мои родители в поисках
хлеба насущного и хороших библиотек кочевали между Лондоном, Парижем,
Швейцарией и Бельгией. В наших случайных пристанищах на стенах всегда
висели портреты тех повешенных
С тринадцати лет из-за разъездов и размолвок родителей я жил один в
меблированных комнатах
.................
Мой отец, бедный преподаватель университета, вел трудную жизнь
эмигранта. Мне это было известно по стычкам с кредиторами. Его вторая
жена, ослабленная материнством и нуждой, была подвержена тяжелым
истерическим припадкам. Дома (где я бывал нечасто) питались сравнительно
неплохо с 1 по 10 числа месяца, хуже — с 10 по 20, и совсем плохо — с 20 до
30.
Я научился писать, не зная правил; изучать французскую
грамматику пришлось позже, преподавая ее русским студентам.
...............
Вечерами, прежде чем свалиться от усталости,
я с восхищением и раздражением читал «Юманите»
*
Жореса. За перегородкой
жила пара: они обожали друг друга, но муж жестоко избивал жену, прежде
чем ею овладеть. Я слышал ее шепот вперемешку с рыданиями: «Бей меня
еще, еще».
Хмурым утром я заказал кофе в
привокзальном буфете.
— Освободился? — с сочувственным видом повернулся хозяин.
- 63 -
—Да.
Он покачал головой. Какое ему дело до «моего преступления», моей судьбы?
Он наклонился ко мне:
— Вы не торопитесь? Здесь есть потрясающий бордель...
Первым человеком, которого я встретил, выйдя на свободу, на черном мосту,
во мгле, был солдат с изможденным лицом; вторым — этот жирный сводник.
Меня терзали
угрызения совести. Почему я нахожусь здесь, в этих кафе, на золотых пляжах,
в то время как столько других истекают кровью в окопах по всему
континенту? Чем я лучше них? Почему общая участь миновала меня? Я
встречал дезертиров, радующихся, что спаслись, перейдя границу. Я готов
был признать, что это их право, но внутри весь кипел от возмущения при
мысли, что можно с таким ожесточением бороться за свою жизнь, когда речь
идет о судьбах человечества, о том, что чашу великих испытаний должно
делить, пить до дна вместе со всеми. Это чувство полностью противоречило
доводам моего рассудка, но пересиливало их. Сегодня мне ясно, что я всегда
ощущал потребность разделить общую долю, это было одним из моих самых
глубоких побуждений.
Salvador Seguí Rubinat (Tornabous, 23 de diciembre de 1886 - Barcelona, 10 de marzo de 1923), conocido como El noi del sucre ('El chico del azúcar'), fue una de las personas más destacados del anarcosindicalismo de España de principios del siglo XX. Buscó dar un nuevo impulso a la lucha proletaria sin olvidar las esencias de su ideario anarquista.
...............
El 10 de marzo de 1923, en plena maduración por promover entre los trabajadores la idea de la emancipación como motor de una sociedad existente, fue asesinado de un tiro en la esquina de la calle Cadena con Sant Rafael, en el barrio del Raval de Barcelona, por pistoleros blancos del Sindicato Libre,4​ como represalia, según Ricardo de la Cierva, por el asesinato del dirigente del Libre José Martí Arbonés, empleado de banca, ocurrido pocos días antes.5
Вечером вернулся падающий от усталости Сеги. «Какие
трусы, какие подлецы!» — шептал он. Больше я его не видел; он скрылся,
чтобы готовить августовское восстание. В 1921 году в Петрограде я получил
письмо, в котором он сообщал, что вскоре приедет в Россию. После ссылки на
Минорку он стал настоящим трибуном Барселоны. В начале 1921 года его
убили на улице pistoleros
**
«Свободного союза» предпринимателей
Российский генеральный консул в Барселоне,
князь К., принял меня, как только ему сообщили мое имя: «Чем могу быть вам
полезен?» Этот господин только что заявил о своей лояльности
петроградскому Временному правительству. Раньше я его немного опасался,
так как он попросил губернатора арестовать тех русских изгнанников, о чьем
присутствии в Барселоне ему стало известно. Теперь он рассыпался в
любезностях. Я лишь попросил его о мобилизационном листке, чтобы
поступить на военную службу в свободной России. «С великим удовольствием!
Немедленно! Вам нужны деньги?» Я здорово нуждался, но взять их из его рук!
«Нет». Мы понимали друг друга с полуслова.
В приемной штаба я встретил солдата лет тридцати, только что приехавшего
из Трансиордании, где он сражался в составе британских войск. Как и я, он
пытался вернуться в Россию, и по стечению обстоятельств ему удалось это
раньше меня. В первом же разговоре он недвусмысленно определил свое
кредо: «Я традиционалист, монархист, империалист, панславист. Моя
сущность истинно русская, сформированная православным христианством.
Ваша сущность тоже истинно русская, но совершенно противоположная:
спонтанная анархия, элементарная распущенность, беспорядочные
убеждения... Я люблю все русское, даже то, с чем должен бороться, что
представляете собой вы...» Шагая по эспланаде Инвалидов, мы вели споры на
эти темы. По крайней мере, он был честен и храбр, бесконечно влюблен в
приключения и борьбу. Иногда он читал волшебные стихи. Худощавый,
своеобразно некрасивый — слишком удлиненное лицо, крупные губы и нос,
конический лоб, странные глаза, сине-зеленые, чересчур большие, как у
восточного идола; и действительно, он любил ассирийские иератические
фигуры, сходство с которыми в нем находили. Это был один из величайших
русских поэтов нашего поколения, уже ставший знаменитым, Николай
Степанович Гумилев.
я сразу подумал, что процесса не будет:
Мигелю Альмерейде было бы совсем нетрудно втянуть в дело тех, кто стоял
за ним. Вероятно, его расстреляли бы в слишком хорошей компании. Через
несколько дней его нашли на тюремной койке удавленного шнурком от
ботинок. Дело так не было раскрыто.
Отец Жана, Эжен Бонавентур Виго, известный под псевдонимом Мигель Альмерейда, анархист и основатель леворадикальных изданий, в 1917 году был арестован по обвинению в сотрудничестве с немецкой разведкой. Вскоре Эжена обнаружили в камере задушенным шнурком от ботинок. Эта история породила множество слухов. К примеру, Жорж Садуль, историк кино и непосредственный участник большинства кинематографических событий первой половины ХХ столетия, утверждал, что Альмерейда жил на широкую ногу, был наркоманом и его трагический финал в принципе был легко предсказуем.

По рассказам Люс Виго, Жан отчаянно пытался обелить имя отца, собирая свидетельства и документы, согласно которым обвинение было сфабрикованным по политическим мотивам — во время Первой мировой Альмерейда как издатель занял невыгодную властям пацифистскую позицию. Друзья объяснили Жану, что доказать он всё равно ничего не сумеет, а неприятности ему будут гарантированы. Вот тогда-то Виго и решил снимать кино.

В 1928-м Жан по настоянию врачей вместе с невестой, Елизаветой Лозинской, дочерью бизнесмена еврейско-польского происхождения, переехал в Ниццу, где устроился ассистентом кинооператора на студию «Франко-фильм». Работа на киностудии дала Виго некоторый опыт, но осуществить задуманное в рамках студийного кинопроизводства у него не было никаких шансов.

В январе 1929-го он женился на Елизавете, которую называл на свой манер Лиду. Состоятельный тесть, не питавший особых восторгов по поводу выбора дочери, тем не менее проявил милосердие. Жан и Лиду страдали хроническим туберкулёзом и нуждались в финансовой поддержке. Мсье Лозинский стал выдавать ежемесячное пособие на содержание четы молодожёнов.
А после этого удивительное дитя двадцати лет, с
большими глазами, одновременно смеющимися и полными затаенного испуга,
приходило к нам на палубу пригласить на чай в каюте, где ждали ребята и
старый рабочий-анархист, еще более экзальтированный, чем мы. Я называл
эту девушку Синей Птицей — это она, заикаясь от волнения, сообщила мне об
убийстве Карла Либкнехта и Розы Люксембург
Это была столица Холода, Голода, Ненависти и Стойкости. За один год
население Петрограда сократилось с трех миллионов жителей до семисот
тысяч. В Центре приема мы получили крошечные пайки черного хлеба и
- 89 -
вяленой рыбы. Никогда еще мы не питались так скудно. Девушки в красных
косынках и молодые агитаторы в очках обрисовали нам текущий момент:
«Повсюду голод, тиф, контрреволюция. Но мировая революция идет нам на
помощь». Они знали все лучше нас, и наши сомнения порой вызывали у них
подозрение. Они лишь допытывались, скоро ли разгорится европейский
пожар: «Чего ждет французский пролетариат, чтобы взять власть?»
Большевистские вожди, которых я вскоре увидел, говорили практически то
же самое. Жена Зиновьева, Лилина, народный комиссар социального
обеспечения Северной Коммуны, маленькая, с коротко остриженными
волосами, живыми и жесткими серыми глазами, в форменном френче, сказала
мне: «Вы привезли семьи? Я могу поселить их во дворце, знаю, что иногда это
доставляет удовольствие, но будуары там не отапливаются. Домашних лучше
отправить в Москву, наш город на осадном положении. Могут начаться
голодные бунты, прорваться финны, напасть англичане. От тифа столько
покойников, что не успевают хоронить. К счастью, они мерзлые. Если хотите
работать — дел хватит!» И она с энтузиазмом заговорила о достижениях
советской власти: открытии школ и детских домов, помощи инвалидам,
бесплатной медицинской помощи, общедоступном театре... «Мы все-таки
работаем, и будем работать до последнего часа!» Позднее я ближе
познакомился с ней — она не знала усталости. Шкловский, нарком
иностранных дел (в правительстве Северной Коммуны), интеллигент с черной
бородкой и желтоватым лицом, принял меня в салоне бывшего Морского
Штаба:
— Что о нас говорят за границей?
— Говорят, что большевизм — это бандитизм...
— Не без этого, — спокойно ответил он.
Меня сердечно принял Максим Горький. Во времена своей голодной юности он
был связан с семьей моей матери, проживавшей в Нижнем Новгороде.
Он томился жаждой познания людей и
стремлением проникнуть в суть вещей нечеловеческих, никогда не
останавливаясь перед их внешней оболочкой; не терпел, когда его
обманывали, и никогда не лгал сам.

(про Горького)
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →