December 8th, 2016

huma, huma...

из Вики

"Весь свой капитал художник завещал Обществу имени Куинджи, основанному по его инициативе вместе с К. Я. Крыжицким в ноябре 1908 года для поддержки художников. Жене назначалась ежегодная пенсия в размере 2500 рублей. В завещании также были упомянуты все живые на тот момент родственники художника, часть денег была пожертвована церкви, в которой его крестили, для основания школы его имени.

Вера Леонтьевна Куинджи умерла через десять лет в Петрограде в 1920 году от голода."
huma, huma...

Но нельзя сказать

но нельзя сказать, чтобы строго правильный

А вот возьмем (сладко зажмуриваясь) невинную и нетроганную юную деву эдак, эээ (вздымая очи в потолок) лет 16. По нашим, пардон, понятиям, время секс-согласия. И наскакивает на сию деву истинный прынц голубой на белой, извиняюсь, кобыле… Вот что должна почувствовать отропевшая дева?
Именно это я искал в немудренных записях Второй жены Менделеева и единственной матери легальной жены Блока.
http://az.lib.ru/m/mendeleewa_a_i/text_1928_mendeleev_v_zhizni.shtml
И единственно искреннее, что обнаружил, это легкие старческие сожаления, что сожгли менделеевскую усадьбу. О чем еще могла сожалеть мамаша, чей сын скончался в тылу у белых, а ей суждено было жить-доживать в лапах гегемона?

«Дмитрий Иванович вел всегда одинаковый простой труженический образ жизни, но нельзя сказать, чтобы строго правильный. Все зависело от работы; работал он, если можно так выразиться, запоем. Иногда несколько суток не отрывался от работы, а потом ляжет и целые сутки спит. Все привычки его были очень простые. Спал он, когда жили в университете, на жестком деревянном желтом лакированном диване, с тонким тюфяком, позднее, на Кадетской и в Палате, он спал на кровати, но с одним волосяным матрасом. Встав, одевшись и умывшись, здоровался с семьей и сейчас же уходил в кабинет и там пил две, иногда три больших чашки крепкого, сладкого чая, съедал несколько небольших бутербродов с икрой, ветчиной или сыром. Чай Дмитрий Иванович любил хороший. Очень невзыскательный и умеренный в своих вкусах, к чаю Дмитрий Иванович предъявлял большие требования. Я не сразу научилась делать его по вкусу Дмитрия Ивановича; были некоторые тонкости, которые я усвоила потом, но зато так, что, если мне было некогда заварить чай самой, и я просила это сделать кого-нибудь из домашних, Дмитрий Иванович сразу узнавал, что заваривала не я, и отсылал свою чашку назад с просьбой заварить другой. Чай выписывал Дмитрий Иванович из Кяхты, цыбиком; получив его, мы устилали пол скатертями, вскрывали цыбик, высыпали из него весь чай на скатерть, быстро смешивали, потому что чай лежал в цыбике слоями не совсем одинакового качества (не могу объяснить почему); надо было все это делать быстрее, чтобы чай не выдохся, потом рассыпали по огромным стеклянным бутылям и крепко их закупоривали. В этой церемонии участвовали все члены семьи. При этом оделялись чаем все домочадцы и родственники. Чай наш имел почетную известность в кругу наших знакомых и действительно был очень хорош.»