August 8th, 2019

huma, huma...

крестьяне секли на меже детей

((Все через попу...))
.............

"Вообще, старался брать науку, что называется, пошире — ходил слушать в первый мединститут физиолога Разенкова, к брату Владимиру на истфак — слушать лекции по психологии. Из последних запечатлелись примеры, как в давние времена закрепляли в памяти знаменательные события: чтобы утвердить границы раздела земли, крестьяне секли на меже детей. И когда старик говорил, что вот здесь, на этом самом месте его секли и, стало быть, здесь проходила межа — такое показание было непререкаемым.
huma, huma...

славились тупостью

((Причем, кажется, везде. Но, с каких времен? Ведь чтобы правильно убивать, тоже надо извилины иметь.
Или университеты считались кормушкой и там собирались одни блатные?))
.............

"Своеобразна была военная кафедра и ее преподаватели — полковники, подполковники и майоры. Они традиционно славились тупостью. Первые два курса я был освобожден от военных занятий, и только на третьем меня приобщили к этому пустому времяпрепровождению — тогда из нас готовили общевойсковых офицеров."
huma, huma...

Не угостите?

Для тех, кто ищет место под солнцем, сегодня - 35. Плюс - минус.
В некотором обалдении, прохожу мимо местной больницы. Передо мной спускается сеньора, в длинном платье. Подол причудливо закручивается. И юная дева в шортах, (как выяснилось, латиноамериканка) надеется укрыться в тени.
Не успел я задуматься о роли юбок в истории человечества, как сзаду донеслось: "Извините!"

То, что возглас относится ко мне, я решительно отверг.
А вот "длинная юбка" обернулась, "Вы ко мне?"

Спустившись ниже я подождал и спросил белую женщину ("мы не расисты"): "Что она хотела?
- (Полька) Сигарету, как она меня напугала...

"Сигарету, в это (послеобеденное) время и при этой температуре", - посочувствовал я.
huma, huma...

в общении с парашей

"Перед самым отбоем в десять часов послышались звуки отпираемого внутреннего замка. Все насторожились. Вошел надзиратель и, обратившись ко мне, спросил: «Ваша фамилия?» — «Трубецкой». — «Приготовьтесь на допрос», — и вышел. Следует сказать, что такой способ вызова на допрос не типичен. Возможно, это было сделано для новичка. Как правило, вызов на допрос происходил следующим' образом: вошедший надзиратель спрашивал всех по очереди их фамилии. Все замирали — допрос, процедура неприятная. Опросив всех, надзиратель указывал, кому приготовиться на допрос. Система продуманная, ошибки не произойдет, даже если надзиратель вошел не в ту камеру, где находится вызываемый. Да к тому же, еще одна игра на нервах. Подготовка к допросу заключалась в общении с парашей, что было присоветовано мне сокамерниками.
huma, huma...

И в говне можно жить.

((В смысле: не фсе так однозначно...))
.......

"Крамер Исаак Израилевич (или Израиль Исаакович) сидел уже второй раз, то есть был повторником. Первый раз он сел в 1937 году по статье «58-7» — экономическая контрреволюция. Как он рассказывал, ему «пришили» эту статью за финансовую операцию, которая была вполне законной, но ее представили незаконной и баста. Тогда все могло быть, и Крамер получил десять лет. Провел он их на Колыме и спасся только благодаря тому, что смог устроиться санитаром, а потом фельдшером в лагерной больнице. Когда узнал, что я учился на биофаке, то прямо сказал, чтобы в лагере я говорил, что я студент-медик. «Кто в любых условиях живет, так это медики», ~ добавил он. Позже я почувствовал всю правоту его слов. После отбытия срока ему удалось вернуться в Москву — обстоятельство по тому времени весьма редкое. В Москве ему сделали операцию по поводу рака горла, вставив трахеотомическую трубку, так что разговаривать он мог, только зажав ее. 1949 году Крамера арестовали, для проформы вели следствие, но следователь был откровенен и без обиняков сказал: «Нового у вас ничего нет, за старое мы вас не судим, но жить в Москве вам нельзя». Болезнь его прогрессировала, и месяца через два-три после моего появления Крамера взяли от нас в довольно тяжелом состоянии. Крамер много и интересно рассказывал о лагерной жизни и нравах и любил приводить всегда к месту лагерные пословицы, поговорки, словечки.

Впервые он него я услышал такую притчу о нашем положении: «В сильный мороз летел воробей, замерз и упал на землю. Тут проходила корова и накрыла воробья кучей теплого навоза. Воробей отогрелся, высунул голову и начал чирикать. Пробегавшая мимо кошка услышала его, вытащила из навоза и съела. Так вот, — заключал Крамер, — не всяк твой враг, кто тебя обкладывает. И в говне можно жить. Попал в говно — не высовывайся и не чирикай. И не всяк твой друг, кто тебя из говна вытаскивает». Крамер был человеком умным, опытным и стойким, и мы, новички, много от него получили. Правда, в камере не все были новичками.
huma, huma...

Командор Черного Легиона

"Следующий — Юрий Степанов, он же Бен Долговязый, он же Командор Черного Легиона. Юрий был студентом 5 курса геологоразведочного института, родом из Таганрога, где у него остались старики родители. Дело, по которому сел Степанов, было довольно любопытным. Их было человек шесть-семь; молодежь, но не зеленая, а повидавшая жизнь, прошедшая школу войны, а некоторые и оккупацию. Позже я довольно близко сошелся с тремя однодельцами Юрия. Дело этой группы состояло в следующем. Сколотилась «теплая» компания студентов-геологов, вместе проводившая свободное время, вместе выпивая. Как это ни странно, их, в общем, уже взрослых людей, объединяла романтика пиратов. Когда шел кинофильм «Остров сокровищ», они всей компанией устремлялись в кинотеатр. Клички выбирали из того же пиратского лексикона: Крошка Джонни Фоке — ячменное зерно (Николай Федоров — здоровенный парень) или Боб Гарвей — Борис Горелов — персонаж из «Детей капитана Гранта». К этой кличке была добавлена приставка «Шмаленая челюсть» (у Бориса было ранение в голову) и т.п. Второразрядные московские ресторанчики были у них под своими, соответствующего стиля вывесками: «Три пескаря», «Телега и лошадь», «Корзиночка». Название своей группе они дали высокопарное — «Черный легион». Был у них и свой «пиит», слагавший пиратские песни, гимны и стихи — студент медик Вадим Попов. Но за этой романтической и несерьезной декорацией была и более глубокая суть. Корни ее лежали, по-видимому, в неудовлетворенности и отсутствии той перспективы в жизни, на которую они могли бы рассчитывать. Бен Долговязый и Боб Гарвей во время войны жили в оккупированном Таганроге, Борис даже был вывезен в Австрию, а Бен попал в плен, бежал и с большим трудом добрался домой. Уже поэтому таким людям дороги у нас были закрыты. А ребята были энергичные, умные, достойные. Николай Федоров — Крошка Джонни Фоке — фронтовик офицер-артиллерист — вернулся с войны с наградами. Для него этих ограничений не было. Но это был человек тщеславный, карьерист (позже я хорошо его узнал). Он явно не удовлетворялся перспективой быть просто геологом. Чуждым элементом в этой компании был Вадим Попов, но он от нее откололся еще до ареста. Что было у других членов этого «легиона», не знаю. Но неудовлетворенность и бесперспективность у основного ядра заставила ребят искать какой-то выход. Они его нашли в побеге за границу, к которому и стали готовиться. В то лето все они, геологи, были в экспедициях, преимущественно, в пограничных районах: Бен — на Тянь-Шане, Боб — на Памире в районе Хорога. Его задачей было постараться намыть золота, на которое много ставилось, да еще разведать возможность перехода границы. Там, в экспедициях, они и были арестованы.

В камере Бен с удивлением рассказывал, что следователь был прекрасно осведомлен о мельчайших подробностях всех событий и даже разговоров «Черного Легиона». Бен ломал голову, откуда они так все знают, как раскрыли их группу? Мы строили всяческие догадки, а ларчик открывался, оказывается, очень просто. Я уже говорил, что Вадим Попов отошел от этой компании и что он писал стихи. С Вадимом я оказался в одном купе вагонзака (то есть вагона с заключенными) на этапе, и он все рассказал. Вадим стал посещать литературный кружок молодых поэтов в Сокольниках. В кружке он познакомился с девицей, тоже любительницей поэзии, но внедренной туда органами для наблюдения и осведомления. Она близко сошлась с Вадимом, он ей читал стихи, в том числе, и так называемые антисоветские, за что и сел. Следствие у него так и шло по его одному делу — антисоветская агитация, хотя Вадим никого, кроме этой стукачки не «агитировал».

Оформляя дело, следователь все время твердил, что это присказка, что сказка будет впереди — избитый их прием. Вероятно, от этой же стукачки следователь знал, что у Вадима были друзья, и однажды, как это они обычно делают, задал вопрос, когда спрашивал о друзьях: «А как называлась ваша организация?» — «Черный легион», — ответил тот. Следователь снял трубку и, набрав какой-то номер, спросил кого-то: «Ну, как? Признался? Назвал? Говорит «Черный легион?» И этот тоже признался. Говоришь, начал рассказывать? Ну вот». Из этого разговора, разговора только для него, Вадим уяснил, как и рассчитывал следователь, что кто-то уже сидит и уже раскололся, то есть стал признаваться. И Вадима понесло...

Следователь выжал из него абсолютно все вплоть до мельчайших подробностей, фраз, эпизодов. Знание следствием всего этого так обескураживало потом Бена. Следователи, по рассказам Бена, ржали, как жеребята, слушая всю эту галиматью и ребячество, но дело свое знали и оформляли без смеха на серьезный лад. Клички были записаны только «Бен», «Боб», «Фоке» и т.д. — без всяких добавлений. Ребята, как впрочем, большинство народа, отрицательно относились к МГБ. Бен даже как-то выразился в компании, что не моргнув глазом, ухлопал бы какого-нибудь полковника из этой публики. Так появился 8-й пункт — террор — причем, было сказано, что готовилось покушение на представителя власти. Все стряпалось в таком же духе и, хотя дело больше походило на чеховский рассказ «Мотигомо-Ястребиный коготь», вся группа получила по 25 лет спецлагерей.

Иногда с допросов Бен приходил мрачный. Однажды он рассказал, что жена дала ему развод (много позже, уже на свободе Бен поведал, что он сам просил развода, но потом, уже на воле они вновь соединились, и теперь у них взрослая дочь). Это его страшно расстроило, и мы утешали его как могли. Бен все это переживал тяжело, и в такие времена на него нападала черная меланхолия. Угрюмый, он бродил по камере или неподвижно сидел с мрачным видом, углубившись в свои невеселые мысли. Стал покашливать, и это расценил как начало туберкулеза (в лагере у него, действительно, обнаружили туберкулез). В такие минуты его бодрость и оптимизм испарялись. По натуре он был оптимистом. С Беном мы часто спорили о самых разных вещах, много играли в шахматы и тоже спорили. Временами пиратская и блатная романтика из него так и перли, это был какой-то пунктик, и он внешне старался походить на блатного. При всем том, несомненно, был умным и незаурядным человеком[34].
huma, huma...

Суперфин Полный конец

"Габриэль Суперфин"

"Вы сказали, что у вас была общая статья. Вы близко общались?

Мы были близкими друзьями. До него я историю совершенно презирал. Темой, которой он занимался, заинтересовал и меня. Тогда это были декабристы и масоны, и роль личности в истории. Для него в тот момент тоже было некое приобщение к истории. А до этого он пришёл, как стихотворец, пишущий и любящий Евтушенко (или Вознесенского?). Как говорят, – я не знаю его стихотворчества.

Как вы эволюционировали от науки к политической деятельности? Что вас вдохновляло?

События, которые нас лично захватили. Меня отчислили из университета как бы за неявку на учёбу. Круг моих друзей в Москве включал людей, которые сели, или которых посадили впоследствии. Первый круг – Ирина Емельянова и ее мать Ольга Ивинская. Мой ближайший круг – это мальчики и девочки, которые учились с Ириной в одной школе. Мы вместе были на похоронах Пастернака; затем арест близкого человека за валюту; отрицательное отношение к чекистам – всё это уже было и постоянно присутствовало в моей жизни. А после я оказался на площади Маяковского. Там собиралась вся молодая Москва, и как через сито – оставались: Буковский, Галансков. Как-то я познакомился с Горбаневской, прочтя её стихи в машинописном альманахе «Феникс». Это было летом 1962 года, ещё до моего поступления в университет.

А однажды меня задержали на площади Маяковского, тогда я уже работал в Архиве Советской армии – тогда уже многих задерживали, делал это оперотряд горкома комсомола, - допросы, изъятие записных книжек, чтобы выявить контакты. У меня тоже отобрали записную книжку, сообщили на работу. В январе 2019 года я читал своё «Дело» в Российском государственном военном архиве (РГВА). Как такового «Личного дела» нет. Есть две-три несброшюрованные бумажки: анкета, заявления о приеме на работу и - ответ бюро комсомола архива на запрос, кажется, Горкома комсомола (а самого запроса в данных мне бумагах не было): вопросы, что собой представляет человек, почему он не вступил в комсомол, и информация о моем задержании.

Вами «интересовались» несколько раз?

Кроме только что упомянутого, был эпизод году в 1961-м. В книжном магазине «Академкнига» (на углу - в прежней номенклатуре – ул. Горького и проезда МХАТа) в букинистическом отделе при публике я заговорил с одной покупательницей. Она оказалась Натальей Владимировной Кодрянской, эмигранткой, ее книгу о Ремизове я уже читал. Когда она выходила из магазина, сопровождавший ее водитель «ЗИМ»а прошипел мне: «Мы тебя найдем». И – до 1969 года особых следов внимания ко мне не замечал (сейчас вспомнил, не как ответ на вопрос: в 1968 году в Тарту арестовали нашего общего знакомого, корреспондента русскоязычной республиканской газеты. Причина – его конфликт с первым секретарем Компартии Эстонии. И мы, несколько студентов-друзей, написали письмо в защиту арестованного. И к нам приезжал из Таллина инструктор ЦК объяснять, что арестованный уголовник и т.д.)

https://istorex.ru/Novaya_stranitsa_17?fbclid=IwAR12DInwNi4jAqx7VbZ-5z033fSbTJh0qJL6tJGyrofMX8Kl3bilcARxz-Q
huma, huma...

Я его зачитал в комнате общежития

"То есть вас все-таки «репрессировали»!

Когда сигнал пришел из Горкома комсомола, была устроена ревизия моей служебной деятельности – насколько я правильно и хорошо работаю. Нашли, что я выдал справку человеку по имени типа Иванов Иван Иванович, о том, что нет сведений о его службе в армии. Проверявший нашёл, что этот самый Иван Иванович в армии был. Тем самым я поплатился за существенный пробел в работе (до сих пор стыжусь этого прокола).

После моего поступления в Тартуский университет (1964 год) были аресты Бродского; Даниэля и Синявского, Гинзбурга – с ним я одно время был в довольно тёплых отношениях, Горбаневская стала заниматься Хроникой; самиздат; арест. Всё это несправедливость и желание приобщиться, плюс – желание приобщиться к чешским либеральным событиям… Хотя коммунисты и всё такое…

В общем, я как-то стал заниматься историей кадетской партии, либеральными движениями. Я по другой причине начал читать в разных архивах бумаги Вернадских – Владимира Ивановича и Георгия Владимировича. Как Владимир Иванович – великий учёный с замечательными идеями гуманитарного плана, оказался ещё и кадетом, активным участником освободительного (конституционного) движения. Для меня это было откровением. Потом найденный документ – его замечательно-ораторски сделанное письмо Сергею Николаевичу Трубецкому о русско-японской войне – я переписал и готовил публикацию вопреки всему. Я его зачитал в комнате общежития, где жил Рогинский и оно снискало общее восхищение и стилем, и правильными словами. (Это письмо было опубликовано относительно недавно, в 2015 году, т.е. спустя почти 50 лет, после того, как оно было предложено для публикации, конечно, без того общественного звучания, которое оно имело бы в 1968 году.)
huma, huma...

Стукачей у нас достаточно!

"Вы сказали, что когда началась зачистка инакомыслящих, вам посоветовали уехать.

Нет, не так! Мне ничего не сказали. Я поехал в Москву в центральный аппарат на площади Дзержинского. Поскольку это почти заученная история, я её повторю ещё раз.

После того, как меня лишили работы и прописки в Тарту, я отправился в Москву в КГБ. Зашёл с заднего входа, напротив огромного гастронома. Я знал одну фамилию Баранов (я о нем уже говорил). Сказал прапорщику на входе, что мне нужно увидеть товарища Баранова. Он ответил, что у них десять тысяч барановых. Но он куда-то позвонил и сказал мне идти в приёмную на Кузнецкий мост. Я пришёл, мне сказали, что товарищ Баранов примет меня, но нужно прийти через два часа. Действительно, там был Баранов и с ним какой-то молодой офицер.

Я рассказал, что меня уволили, лишили прописки и не принимают на работу ни в одно учреждение, даже на стройку и в закрытую школу для трудновоспитуемых детей, куда никто не шел преподавать. (Потом выяснилось, что было распоряжение, переданное по селекторной связи из Тартуского райкома или горкома, что в случае обращения такого-то за работой, то его не брать). Я говорю Баранову: «Я решил обратиться к Вам». Он отвечает: «Вам даётся возможность, которая не даётся никому – уехать на Запад!». Я говорю, что у меня даже нет вызова. А он: «Но у Вас же был вызов?!». А у меня, действительно, в 1973 году был вызов, они тогда регулярно приходили. Я спрашиваю его: «А ещё какие-то варианты есть?». Он: «Пишите письмо с раскаянием. Тогда Вас и в Литмузей в Тарту примут, езжайте себе спокойно! А вообще – станьте нашим консультантом по диссидентским делам». Я улыбнулся, а он говорит: «Нет, нет – это не стукачом! Стукачей у нас достаточно! Нам нужен консультант». Я спросил, есть ли ещё какая-то четвёртая возможность? Он говорит: «Ну, езжайте на БАМ». А на БАМ, оказывается, принимали только по путёвке райкомов комсомола, а сорокалетним некомсомольцам такую путёвку не получить.
huma, huma...

получить работу на Западе – это неслыханная удача

"Получается, что вы себя чувствовали комфортно, могли ходить в архивы, заниматься научными исследованиями, поэтому мечты уехать (как у многих тогда) – у вас не было?

Абсолютно не так! Ни жилья, ни заработков и архивы для меня быстро закрылись (отношения в архивы были отозваны, в в Рукописный отдел Ленинской библиотеки меня не пустили).

Расскажите, как вы устроились в Германии.

Я ехал заниматься научной работой. Виза была в Израиль. Но я еще в Москве в Голландском посольстве сказал, что не еду туда, а ограничусь Европой. Я доехал до Вены, меня встретили. Потом – планировал – в Гейдельберг. Мне казалось, что меня ждали, но никто меня не ждал. Доехал я из Вены до границы с Германией, после опроса полицейскими меня поселили в гостинице, кормили пару дней, свозили к врачам. Через день-два за мной приехали друзья и вывезли в Мюнхен, поселили меня на американской базе. Наверное, это военная разведка, им нечего было делать и они опрашивали всех – обучали своих стажеров. Да ещё мне платили еженедельно деньги и кормили три раза в день! Для меня было удивительно получение денег ни за что.

Я пошёл на «Радио Свобода» встретиться с Горбаневской, которая туда приехала. Меня она или кто-то еще свел в Архив самиздата – такой был отдел – познакомился с сотрудниками, и поскольку мне нечего было делать, я предложил им себя не думая ни о заработке ни о работе (разрешения на работу я еще не получил, поскольку еще не был признан политическим эмигрантом). Я даже не думал, что получить работу на Западе – это неслыханная удача.

А в декабре я уже получил разрешение на работу – меня пригласили работать в Архив самиздата. И параллельно оказалось, что Гейдельберг – это полу-фикция, а о науке я мог думать только в свободное от работы время, как и в Москве.
huma, huma...

Габриэль

Габриэль

Вполне забавно.

Выдающегося ( без балды) советского деятеля, кроме русско-советской Вики нигде больше нет. А ведь живет и трудится в европах 17 плюс 19, 36 годиков. "Что слава, яркая заплата"....
......................
"Габриэль Гаврилович Суперфин (р. 1943), филолог, правозащитник. В 1970 — 1972 годы был редактором «Хроники текущих событий». В 1973 году ...
huma, huma...

А вот, подумалось

А вот, подумалось
((А вот, подумалось. Случай Сталина, это банальная "мания преследования". Которая в жизни нормальных людей лечится элементарно. А в случае людей "выдающихся" - по принципу: "горбатого могила исправит".))
huma, huma...

его крючковатый нос

его крючковатый нос

((Как понимаю, легенды про изнасилования дефственниц, ни подтверждены, ни опровергнуты. "Городские легенды".))
............
"Года за два до этого мне довелось видеть, правда, мельком Берию-старшего. В университете в нашей группе училась студентка Лейцина, маленького роста, изящная, с тонкими, очень правильными чертами лица — еврейская красавица. Жила она у Никитских ворот, и мы иногда вместе шли с занятий вверх по улице Герцена. Однажды нас обогнала правительственная машина. Я ее услышал по характерному низкому гудку, когда она была еще сзади, и, насторожившись, поглядывал через голову спутницы, кто это едет. Машина прошумела, и я увидел рядом с шофером Берию. Не доезжая до консерватории, машина остановилась около какого-то лечебного учреждения. Из машины почти одновременно вышли двое: женщина, скрывшаяся в подъезде дома, и «лазоревый» полковник, который начал прогуливаться взад и вперед по тротуару около машины. Ехавший сзади ЗИС, крытый брезентом, разом замер на середине улицы. Он был битком набит охраной. Все ее члены сидели в напряженной позе, подавшись вперед и сверля глазами все вокруг. Мы продолжали пяти и прошли мимо машины. Берия, положив руки на портфель, стоявший у него на коленях, повернул голову направо и рассматривал пешеходов. Было заметно, что он обратил внимание на мою спутницу. Мне запомнились его крючковатый нос и водянистые глаза осьминога за стеклами пенсне, глаза, провожавшие мою спутницу. Мы миновали машину. Через некоторое время я вновь услышал сигнал машины, и Берия обогнал нас. Теперь он уже активно рассматривал мою попутчицу, а я еще раз внутренне содрогнулся. Лейциной встреча эта была не замечена и, кажется, прошла без последствий.