ты должна просто
ты должна просто захотеть сесть
((В примечательном тексте, этот кусок мне показался слабым.
Ясно-понятно, что речь идет о 20 летних подростках.
цЫничный я, подозреваю, что "открытие" хучь живописи, или преферанса, или прелести дамских ножек,
идет незвестно откуда.
И может не придти.
Это - или дано, или не дано.
А "свое открытие" чего угодно, способный автор задним числом может с успехом доказать себе.
И даже другим.
А еще, избирательность.
Скажем, я считаю, что был вполне чувствителен к девичьей красоте.
Но "персик" не трогает никак.
При общем уважительном отношении к господину Серову.
.........
"Алику я обязана открытием живописи
и вообще пластических искусств как мира иноприродного и жи
вущего по своим законам.
Произошло это, как и с моим открытием музыки, рывком, на
юбилейной выставке Серова в Третьяковке Мы стояли перед из
вестным портретом балерины Тамара. Что мне говорил Алик — я
не помню. Однако портрет как-то неожиданно задышал, зажил
своей жизнью и стал смотреть на нас из рамы. Запомнился мне
наш разговор у “Девочки с персиками”. У меня тогда были весьма
примитивные представления о женской красоте, в которые не
укладывалась ни “Девушка, освещенная солнцем”, ни растрепка и
непоседа Вера Мамонтова. Желание понять, что же в этих полот
нах находят другие, было, однако же, очень настойчивым. Подоб
ная настойчивость вообще была в моем характере. Я не была любо
знательной в широком смысле никак нельзя сказать, что я интере
совалась многим. Но непонимание как таковое я просто плохо пе
реносила.
Я спросила Алика, что же я должна почувствовать, созерцая де
вочку с персиками — девочка вовсе не кажется мне хорошенькой,
но ведь зачем-то написал ее Серов именно вот так, за столом, с рас
трепанными черными прядками? “Понимаешь, — сказал мой друг,
—ты должна просто захотеть сесть рядом с ней за этот стол, ощу
тить эту накрахмаленную скатерть, взять нож и разрезать персик”.
Мы с Аликом были очень разными. Особенно это касалось со
циальных и политических проблем. Для меня они как предмет об
суждения не существовали. Алик, напротив того, много размышлял
и категорически отвергал государство, в котором мы жили. Больше
всего я боялась, что его крамольные речи кто-нибудь услышит. На
конец разговор переходил на другие темы, и я успокаивалась Алик
называл меня тургеневской девушкой — я представлялась ему
“идеалисткой”. Ничего тургеневского, кроме длинной косы, во мне
не было.
((В примечательном тексте, этот кусок мне показался слабым.
Ясно-понятно, что речь идет о 20 летних подростках.
цЫничный я, подозреваю, что "открытие" хучь живописи, или преферанса, или прелести дамских ножек,
идет незвестно откуда.
И может не придти.
Это - или дано, или не дано.
А "свое открытие" чего угодно, способный автор задним числом может с успехом доказать себе.
И даже другим.
А еще, избирательность.
Скажем, я считаю, что был вполне чувствителен к девичьей красоте.
Но "персик" не трогает никак.
При общем уважительном отношении к господину Серову.
.........
"Алику я обязана открытием живописи
и вообще пластических искусств как мира иноприродного и жи
вущего по своим законам.
Произошло это, как и с моим открытием музыки, рывком, на
юбилейной выставке Серова в Третьяковке Мы стояли перед из
вестным портретом балерины Тамара. Что мне говорил Алик — я
не помню. Однако портрет как-то неожиданно задышал, зажил
своей жизнью и стал смотреть на нас из рамы. Запомнился мне
наш разговор у “Девочки с персиками”. У меня тогда были весьма
примитивные представления о женской красоте, в которые не
укладывалась ни “Девушка, освещенная солнцем”, ни растрепка и
непоседа Вера Мамонтова. Желание понять, что же в этих полот
нах находят другие, было, однако же, очень настойчивым. Подоб
ная настойчивость вообще была в моем характере. Я не была любо
знательной в широком смысле никак нельзя сказать, что я интере
совалась многим. Но непонимание как таковое я просто плохо пе
реносила.
Я спросила Алика, что же я должна почувствовать, созерцая де
вочку с персиками — девочка вовсе не кажется мне хорошенькой,
но ведь зачем-то написал ее Серов именно вот так, за столом, с рас
трепанными черными прядками? “Понимаешь, — сказал мой друг,
—ты должна просто захотеть сесть рядом с ней за этот стол, ощу
тить эту накрахмаленную скатерть, взять нож и разрезать персик”.
Мы с Аликом были очень разными. Особенно это касалось со
циальных и политических проблем. Для меня они как предмет об
суждения не существовали. Алик, напротив того, много размышлял
и категорически отвергал государство, в котором мы жили. Больше
всего я боялась, что его крамольные речи кто-нибудь услышит. На
конец разговор переходил на другие темы, и я успокаивалась Алик
называл меня тургеневской девушкой — я представлялась ему
“идеалисткой”. Ничего тургеневского, кроме длинной косы, во мне
не было.